Записки беспокойной матери. Почему в школе много народа?

«У меня три причины не любить школу», -- веско сказал ребенок и строго посмотрел мне в глаза. «Опаньки! – подумала я. – Прорезался в 9 лет аналитический ум!» На календаре значилось 29 августа. И речь зашла о том, что вот-де, скоро в школу, и где твой пенал, и почему карандаши под кроватью?

«Перечисли, -- потребовала я, -- посмотрим, что за причины такие. Может, очень глупые». Ребенок обиделся. «Первая, -- сказал он раздраженно, -- это то, что опять надо рано вставать. Почему уроки не начинаются в 10 утра?» Я с ним внутренне согласилась и вспомнила, как в детстве зимой все хваталась за теплую подушку, а дедушка с неимоверными старческими усилиями отрывал меня от нее… Вслух однако же ничего не сказала. Ждала, что скажет дальше мой ворчливый сын.

-- Вторая – что секция поздно заканчивается. Пришел домой – уже темно.

Это было правдой. Три раза в неделю сразу после уроков он ходил на секцию и домой добирался к пяти-шести вечера. Полноценный взрослый рабочий день.

-- Спортом нужно заниматься, -- неуверенно сказала я.

-- Я бы занимался, -- сказал он. – Ну, пусть в три заканчивается!

-- Это от нас не зависит, -- промямлила я.

Он мой ответ проигнорировал и назвал, видимо, по его мнению, самую жгучую проблему:

-- В школе народа много!

-- И что? – удивилась я. – Это же хорошо, весело.

-- Это не весело, -- сумрачно парировал сын. – Я бы хотел, чтобы в классе было 10 человек.

Я так и села. Ребенок собственным умом дошел до европейских, или каких там, норм обучения. Оптимальных, в общем. До этого мне и в голову не приходило сопротивляться жизненным реалиям. Назначили 8 утра началом школьного дня – значит, так надо. 30 человек в классе – привычное дело. А тут вдруг мальчик, -- а дети наши гораздо свободнее в мыслеизъявлениях – собрал свои тягостные чувства в кучку и, так сказать, классифицировал. И предложил альтернативу. Другое дело, что альтернатива эта иллюзорна, по крайней мере, до тех пор, пока я не стану олигархом. А им я-таки не стану. Да и по правде говоря, в элитных классах, где учатся дети богатых, царят гнилые нравы…

Мы с ним еще посидели, и я спросила его, почему все-таки 10 человек – это хорошо, а 25-30 – не очень? Из ответа поняла, что чем меньше народа, тем меньше вероятность, что попадется какой-нибудь скандалист-провокатор. Вот так вот, ни больше, ни меньше. «Тебя что, обижают?» -- спросила я. Он отверг это предположение. Глагол «обижают» чем-то ему не нравился. Да я и сама знала, что Мишка – спокойный ребенок, и за три года учебы ни разу ни с кем не подрался, ну так, чтобы серьезно. Да и учительница намекала, что в классной иерархии он занял нишу «наблюдателя». «А в чем дело?» -- спросила я. «Обзывают иногда», -- неохотно ответил он. И я все поняла. Он почему-то большое значение придавал словам. Иному ребенку ничего не стоит выстрелить очередью: дурак, козел, болван! И получить в ответ нечто подобное. Бодро подпрыгнуть, обменяться парой пинков и беззаботно разбежаться каждый в свою сторону. Наш же менялся в лице, страдал, носил в себе это до конца дня. В общем, нежная личность, интроверт. Конечно, мне это не нравилось. В своем собственном детстве я была абсолютно другой. И я на ходу стала соображать, как бы его утешить. Вспомнила притчу о слепых, она у меня ко всем случаям жизни применима.

-- Слушай, -- говорю, -- сынок. Подвели трех слепых к слону. Каждый ощупал то, возле чего стоял. Один – хобот, второй – ухо, а третий – ногу. После чего их попросили сказать, что же такое слон. «Слон похож на змею», -- сказал первый. «Нет, слон похож на лист лопуха», -- возразил второй. А третий стал доказывать, что слон – это как колонна во дворце… Вот и ты, получается, как тот слепой. Видишь в школе только раннее вставание и обзывателей. А помнишь, как на олимпиаде грамоту завоевал, как самый грамотный, а? И тебя перед всем классом награждали? А как с Сережкой на уроке пения смеялись, и вас учительница выгнала из класса? (Последний случай у нас не проходил в разряде трагических, потому что выгнанные нашли в коридоре десятку и купили в столовой булочек. Кроме того, именно после этого случая Миша перешел из одиноких «наблюдателей» в ранг Сережкиного друга).

-- Кроме того, -- бодро продолжала я, съезжая в обычную демагогическую родительскую колею, -- в школе надо учиться, чтобы потом поступить в институт!

-- И там еще учиться? – взвыл Мишка. – Нет, мама, после школы я пойду, поработаю немного. Хочу понять, что это такое – работа.

«Опаньки!» -- снова мысленно воскликнула я. Больше ничего в голову не пришло. Сыну я сказала:

-- Пойду, подумаю над твоими словами.