«Спектакли, которые высекают искру»: композитор Евгений Загот о почерке сибирских музыкальных театров

В Новосибирске прошла премьера мюзикла «Есенин» (16+). Какова музыкальная концепция спектакля, чем она была навеяна? Каким покажут поэта, который старался «судорожно ухватиться за жизнь"? Об этом поговорили с композитором проекта, лауреатом национальных премий «Золотая маска» и «Музыкальное сердце театра» Евгением Заготом.

— Евгений, на ваш взгляд, сегодняшний век не слишком прозаичен для поэтического мюзикла?

— Мы живём с вами в эпоху, когда мир, безусловно, нарушил своё равновесие. Мы знаем много узлов в веках, когда это происходило, достаточно вспомнить первую половину 20 века. Причём, смотрите, это происходит везде: не в одной точке земного шара обнажились вековые противоречия, которые сейчас заставляют наш мир буквально дрожать. Поэтому не знаю, насколько слово «прозаичен» подходит. Я просто думаю, что мир сейчас абсолютно расшатан.

— В каком бы театре спектакль ни ставился, наверняка, музыкальный материал читается труппой и воспринимается публикой всегда по-новому: как бы вы охарактеризовали «Есенина» в Новосибирском музыкальном театре?

— Как бы я ни хотел, чтобы музыкальный материал, сценарий, пьеса вообще не изменялись и были именно такими, какими мы их с отцом (автором стихотворного текста) и Анастасией Букреевой (автором либретто) задумали, я сейчас прихожу к выводу, что, видимо, это невозможно. Любой уважающий себя режиссёр — это художник, который будет воплощать наш замысел на своей сцене по-своему, потому что Есенин, видимо, у каждого свой. Как бы я ни хотел, чтобы это был только «мой Есенин», это невозможно — он у нас один на всех (улыбается). Александр Лебедев (режиссёр-постановщик мюзикла в Новосибирске) сделал абсолютно свою версию спектакля, непохожую на какие-то другие интерпретации. Каким предстал здесь Сергей Есенин? Мне показалось, главное, что я увидел в этом образе, — бесконечное одиночество художника. И друзей у поэта я в этой постановке (кроме Чёрного человека) не заметил: он бесконечно на связи с дьяволом и с богом.

— Говоря о музыке проекта, артисты не раз определяли ведущей формой номеров ораторию. Как, на ваш взгляд, этот жанр переплетается с судьбой и творчеством Сергея Есенина?

— Оратории в этом спектакле появились не случайно. Когда ты делаешь мюзикл про поэта, главный вопрос: что его поэзия будет делать в этом спектакле? Будет ли автор сам петь музыку на свои стихи? Или это будут делать какие-то другие люди? Мы пришли к выводу, что поэзия Есенина не схожа с его личностью, и сделали вот что – пасторальная оратория, оратория «Чёрный человек» и, конечно, финальная оратория — это голоса ангелов, тема стихов. Поэтому оратория — это космос, где Есенин прекрасен. А на земле, как вы видите сами, исходя из в том числе спектакля Новосибирского музыкального театра, у него была хромая судьба, он был очень сложным человеком, но в своём творчестве он был идеален.

— Какие музыкальные ходы, приёмы в этом мюзикле особенно обнажают душу — саму суть знаменитого поэта?

— В этом спектакле есть три главные темы: тема терменвокса — тема космоса; тема Чёрного человека — соло электрогитары (это борьба со своими демонами, если хотите); и есть тема масок — тема жизни, тема приспособленчества. Есенин постоянно менялся. То он читал стихи для царской семьи, то он сочувствовал революции, потом он стал имажинистом, потом он им быть перестал, потом он женился на Софье Толстой. Он пытался судорожно цепляться за эту жизнь. И мне кажется, она от него (в этом спектакле это очень хорошо видно) постоянно ускользала. Конструкция музыкальная делится на то, что было в реальной жизни главного героя, и то, что условно существовало лишь в его воображении — то, за счёт чего мы его знаем как великого поэта.

— Одна из самых запоминающийся мелодий, что ещё и звучит на поклонах, — «Обаятельный мерзавец...», такое ироничное песенное определение героя умышленно «вирусно» написано? Почему захотелось «отпустить» зрителя обдумывать увиденное именно с этой композицией?

— Я должен вам сказать, что этот вопрос не мне стоит задавать. Решение столько раз использовать эту музыкальную тему — полностью решение режиссёра спектакля. Я бы вообще не стал повторять её в таком количестве. Тут и тема «Чёрного человека» повторяется, на самом деле, больше раз, чем в оригинальной партитуре. Понимаете, чем больше ты что-то повторяешь, тем громче ты говоришь: «Ребята, это главное в спектакле! Он про это!"

Поэтому тут два варианта: либо просто музыкальная тема «Обаятельный мерзавец» очень понравилась режиссёру, либо это акцент на то, каким Есенин портретно запечатлён некоторыми соотечественниками. Возможно, это взгляд на него девушек, которых у него было то ли 3000, то ли 300, то ли 30 (в любом случае — очень много). Мне кажется, это квинтэссенция того, каким поэт представал перед людьми. Человек соткан из противоречий: обаятельный, но мерзавец; восхитительный, но наглец. И с одной стороны, большая сволочь, а с другой стороны, гений — как такого не любить? Вот все современники говорили, что он обладал магнетическим, просто потрясающим обаянием и, так сказать, эффектом присутствия. Часто таким людям многое готовы простить за их огромные заслуги.

— Расскажите о сотрудничестве с автором текстов песен: во время работы с отцом какие фрагменты спектакля становились предметом ваших (наверное, в процессе создания такого масштабного спектакля) неизбежных творческих споров? За кем в случае этого мюзикла оставалось последнее слово?

— Идея мюзикла о Есенине принадлежит моему отцу. Он (Михаил Загот) хотел сделать байопик про Сергея Александровича. У меня в детстве был томик Есенина, я большинство его стихов знал наизусть уже тогда, но, когда я стал работать над нашим проектом и глубже погружаться в судьбу Есенина, меня потрясло, что я многих фактов из его жизни не знал. Удивительно, что канонический Есенин, каким мы его знаем со школы, предстаёт перед нами голубоглазым певцом русской земли. У него очень мягкий, красивый, ласкающий слог. Даже когда он говорит про берёзку, которую он обнимал, будучи в состоянии алкогольного опьянения, — всё равно это звучит очень мягко и обволакивающе. При этом, как мы знаем, человеком Сергей Александрович был достаточно трудным и даже жёстким. Мне стала интересна эта разница между творческим языком и личностью поэта — на этом я и решил «построить» мюзикл, так как эти отличия я очень остро почувствовал. Потому что возьмём, например, Маяковского и заметим отсутствие этого конфликта. С отцом, когда мы поняли, о чём будет наш спектакль, мы привлекли Анастасию Букрееву, замечательного питерского драматурга, и вместе составили синопсис.

По поводу споров с моим отцом: вы знаете, мы всё-таки родственники и всё-таки кровь у нас одна. Всё решали полюбовно. Но я бы сказал так: ему тяжелее давалась работа с более сложными музыкальными конструкциями, он говорил: «Чёрт возьми, это как-то очень классно, но как-то не слишком ли сложно!» И абсолютно наоборот реагировал, когда работали над «Обаятельным мерзавцем» или гимном имажинистов. Он говорил: «Вот это другое дело!» Я отвечал: «Пап, одно невозможно без другого, в мюзикле должно быть и что-то достаточно большое, глубокое и что-то хитовое, попсовое, с чем люди уйдут домой». В основном спор был о степени сложности музыкального языка, но, мне кажется, я его убедил в необходимости всех форм, и он теперь обожает этот спектакль. Он считает его нашей большой победой.

— Ваши проекты и до сегодняшнего дня ставились в сибирских театрах. На ваш взгляд, прослеживается ли в этих постановках мюзиклов свой характер? Каким видите вы почерк сибиряков?

— Мне в целом кажется, что сибирские люди, с одной стороны, более терпеливые, более искренние — в том смысле, что их сложнее обмануть или взять какой-то хитростью. И при этом, мне кажется, жизнь здесь — она достаточно суровая. Не люблю я англицизмы, но вот есть такое слово «трушные» — оно отлично подходит для этого случая. Я бы сказал, что серьёзные спектакли, которые высекают искру, на которых можно поплакать, — такие постановки, как мне кажется, у сибирского зрителя вызывают наибольшее понимание и интерес.

Репортаж о том, как прошла премьера, можно найти здесь.