Дверь-портал в мир Поздеева: как устроена выставка «Поздеев. Начала»

Сентябрьский Красноярск встретил резкой прохладой: ветер срывал с деревьев редеющую листву и гнал её по брусчатке. В такой день пальцы хочется поглубже спрятать в тёплые карманы, а самому — укрыться где-нибудь от непогоды. Прозрачные двери Художественного музея имени В. И. Сурикова были распахнуты будто специально для этого. В честь столетия со дня рождения Андрея Поздеева здесь открылась масштабная экспозиция. Я решила заглянуть внутрь, чтобы согреться, а в итоге попала на кураторскую экскурсию и попыталась разобраться, как устроен художественный мир известного красноярского живописца.

Начало начал

После получения билета на кассе в первом же зале меня встретил смотритель. Контрольный корешок надорван — и я отправляюсь в «свободный полёт» в ожидании кураторской экскурсии. На стене во всю высоту висит тёмно-синий баннер, рассказывающий о художнике и навигации по залам. Жёлтые и белые абзацы текста обрамлены фрагментами поздеевских полотен «Раковины и корабли». Бегло осмотрев первые залы, я решила вернуться к началу маршрута.Через десять минут у входа начала собираться экскурсионная группа — чуть больше двадцати человек. В зал уверенно вошёл мужчина и представился Иваном Геннадьевичем Жигаевым — искусствоведом и автором концепции этой выставки. Он с ходу вовлек нас в диалог, словно преподаватель в студенческой аудитории, и спросил, почему экспозиция называется именно «Поздеев. Начала». Из толпы полетели логичные варианты: «ранние работы», «начало творческого пути».

Речь идёт о началах во множественном числе, — пояснил Иван Жигаев, заместитель директора по образовательной и выставочной деятельности и наш проводник на этот арт-вечер. — В концепцию закладывался весь спектр значений этого слова. Это и первые шаги автора, и зарождение разных тем в его творчестве. Кроме того, выставка служит отличным порталом в художественный мир Андрея Геннадьевича, помогая по-настоящему понять его язык.

Знакомство с экспозицией началось с «Автопортрета» 1952 года. С холста на публику взирал 26-летний юноша в красном свитере — с большими открытыми глазами и пухлыми губами. Поздеев написал себя в натуралистичной манере. В облике этого обычного парня, которого легко можно было бы встретить на советской улице, ещё трудно разглядеть будущего мастера авангарда.

Сразу после знакомства с обликом художника нам показали, как трансформировался его взгляд на мир. Полотно «Старый город» (1973 год) переносит нас на холмы Красноярска той эпохи. Инфраструктуру города Андрей Поздеев передал узнаваемо, хотя сам пейзаж получился мистическим, даже сказочным. Тёмные мазки холодных оттенков создают мрачную, густую атмосферу, контрастом к которой выступают белые акценты зданий, петляющие дороги и заснеженные горные вершины.

Настоящий контраст вызывает «Осенний стол», написанный маслом в 1963 году. Яркая, завораживающая своей лёгкостью и нежностью картина с арбузами и обилием зеркальных поверхностей буквально светится на фоне соседних, куда более драматичных полотен «Красноярск. Демонстрация» и «Морская рыба». В таком окружении «Осенний стол» выглядит особенно празднично. Как пояснил куратор, главным героем этого натюрморта выступает сам свет.

Тёмный лес

Покинув первый зал, мы оказались в затемнённом пространстве посреди зелёных, как еловые иголки, стен. Это сбивало с толку. Разве в галереях не стараются максимально осветить пространство вокруг полотен? Ход, однако, был точен: пейзажи сибирского лесного раздолья буквально сияли в полумраке. На мгновение показалось, будто они написаны флуоресцентной краской — настолько сочными предстали цвета. Но секрет крылся в другом. Подняв голову, можно было разглядеть точечные светильники, направленные на холсты, и крошечные диоды под тёмным потолком. И тут в голове щёлкнуло: авторы выставки воссоздали тёмную лесную чащу в ночи, где подсвеченные картины горят как далёкие огни. Не я одна задавалась вопросом, почему холсты здесь так светятся. Иван Жигаев подтвердил догадку:

Наш глаз привык к тому, что все предметы вокруг освещены равномерно, поэтому здесь живопись кажется гораздо ярче. На самом деле цветопередача ламп абсолютно соответствует естественному свету. Но из-за того, что стена намного темнее объекта, возникает оптический эффект. Наше собственное восприятие делает эти краски кричащими.

Темой зала стало природное начало в творчестве мастера. Большинство здешних работ написаны на Столбах. Андрей Геннадьевич часто бывал в заповеднике и нередко оставался на ночь в избушке своих друзей-столбистов.

Меланхолия труб и дыма

Одной лишь природой Поздеев не ограничивался — его захватывали и индустриальные просторы Красноярска шестидесятых. Остановившись у масштабных городских пейзажей в следующем зале, Иван Жигаев напомнил нам драматичную историю краевой столицы.Ещё в 1930-е годы советская власть планировала перенести центр города на индустриальный Правый берег, где вокруг гигантских заводов должны были вырасти новые кварталы. Предполагалось, что Левобережье с его частным сектором постепенно отомрёт, а жители перетекут к рабочим местам. И хотя масштабный план встретил сопротивление местных властей и полностью реализован не был, к 1960-м годам Правый берег превратился в мощный промышленный узел.

Наш город — с богатой, сложной историей, — отметил Иван Жигаев. — И именно в этой урбанистической изнанке Андрей Геннадьевич умудрялся находить скрытую красоту и вдохновение.Для меня стало открытием, что одну из этих картин Поздеев написал из окна своей мастерской в Доме художника, где мне уже доводилось бывать. Казалось бы, индустриальная тема — это про брутальность стали, тяжелый заводской дым и суровый рабочий быт. Но на холстах Поздеева советский модернизм выглядит совсем иначе. Котельные и трубы с сизыми шлейфами дыма, окруженные жилыми домами, не кажутся грубыми. Напротив, от них веет почти домашним, меланхоличным теплом.

Оглядывая зал, я едва сдержала улыбку умиления. Прямо на полу, под индустриальными полотнами, организаторы расстелили ковры с принтом автомобильных дорог. На ворсе были аккуратно расставлены деревянные домики и винтажные железные машинки. Музейщики продумали всё до мелочей: пока взрослые вглядываются в поздеевский Красноярск, маленькие посетители могут построить на ковре свой собственный город.

Внутри мастерской

В четвёртом зале, получившем название «Мастерская», среди картин расположились личные вещи художника: лавка, которую Поздеев использовал вместо палитры (вся её поверхность густо покрыта разноцветными слоями краски), и его знаменитый этюдник на тонких выдвижных ножках.Здесь куратор предложил нам вглядеться в личность мастера. Андрей Геннадьевич не получил классического академического образования и всю жизнь занимался самообучением — через книги и жаркие споры с коллегами. Эта страсть к знаниям отразилась на полотне «Среди книг» (1964 год), где на хаотично разбросанных томах пестрят фамилии великих мировых живописцев.

Рядом — совсем другие, интимные работы. Поздеев боготворил свою жену Валентину Михайловну и часто запечатлевал её образ. На картине «Чтение» 1979 года он изобразил их вдвоём за книгой. Уютное домашнее уединение с любимой «Вальчей» — именно так ласково называл супругу художник — было их главным семейным ритуалом.

Зеркала и души

Пятый зал невозможно окинуть взглядом целиком: прямо по центру возвышается двухметровая зеркальная инсталляция, напоминающая гигантский ломаный трельяж. Её искривленные стёкла дробят и искажают пространство, отражая реальность в причудливых формах и изгибах.

Проектируя этот зал, Иван Жигаев вдохновлялся творческим методом самого мастера. Поздеев постоянно экспериментировал с зеркалами в поисках необычных ракурсов. Например, чтобы запечатлеть шумное застолье сверху, Андрей Геннадьевич собирал у себя друзей, накрывал большой стол, водружал на него стул, забирался на самый верх и ловил композицию через зеркало, отыскивая идеальную верхнюю точку.

В этом пространстве символы соседствуют с человеческими судьбами. Рядом с синим полотном «Раковины и корабли» висит его зеркальное отражение — оранжевые «Корабли и раковины». А напротив — портреты, в которых нет привычного реализма. Поздеев часто писал людей по памяти, стремясь зафиксировать не анатомическую точность, а внутреннюю атмосферу и мимолетное ощущение от человека.

Поначалу такой подход может озадачить. Но стоит взглянуть на «Актрису Иду Роот» или «Портрет молодого человека», как любые вопросы отпадают. Персонажи на этих холстах далеки от натурализма, но именно благодаря этой свободе от условностей они кажутся невероятно живыми.

Уродство смерти и красота жизни

Финальный зал приготовил для нас главный экспонат — монументальное полотно «Война», которое Фонд имени Андрея Поздеева передал в дар Музею имени Сурикова специально к открытию этой выставки. На огромном тёмном холсте резкими мазками светлых красок очерчены силуэты тел, сваленных в страшную, безликую кучу. Они лежат внахлёст, не оставляя ни миллиметра свободного пространства. Мёртвой массе тесно в границах картины: локти, руки и ноги бескомпромиссно заходят на жёлтую рамку. От полотна веет первобытным ужасом и мраком. Андрей Геннадьевич не участвовал в боях на передовой, но, будучи призванным в армию в 1943 году, остро чувствовал и проживал трагедию своего поколения через искалеченные судьбы людей.

Следующая работа, представленная как вечный поиск ответа на вопрос — где грань между уродством и красотой, жестокостью и нежностью, — буквально пробирает до мурашек. На картине «Цветы, палитра и художник» некто в ярко-красной рубахе сжимает кисти. Его сине-голубое лицо оскалено в улыбке, а в хаотичных мазках угадываются безумные, застывшие глаза. Возникает жуткое ощущение, будто это мертвец, который на мгновение вспомнил земную жизнь и исступленно схватился за палитру.Но куратор поспешил вернуть нас к теме безусловной нежности, подведя к картине «Ева» (1996 год). Обнажённая героиня написана без тени стыдливости — она стоит лицом к зрителю на фоне непроглядной тьмы и с полуулыбкой рассматривает золотое яблоко. Её можно истолковать двояко: как абсолютную грешницу, так и святую праматерь всего человечества, чьим сияющим нимбом кажутся пышные рыжие волосы.

Вот так Андрей Геннадьевич одними и теми же выразительными средствами показывает нам и падение в грех, и возможность выхода к свету, — подытожил Иван Жигаев, ставя финальную точку в этой экскурсии-путешествии.

Поздеев в наших глазах

Когда экскурсия завершилась, мне захотелось поговорить с людьми, с которыми я разделила этот час посреди искусства.

Первое, что бросается в глаза — стойкая ассоциация с Ван Гогом, — поделилась впечатлениями красноярка Елена. — Наверное, поэтому на картине, где изображены книги Поздеева, в центре лежит каталог с надписью «Винсент». Андрей Геннадьевич выкладывал краску на холст так же экспрессивно, сочно и объёмно. А второе — всегда интересно наблюдать за трансформацией творческого пути. Поздеев никогда не шёл по одной колее, выбирал разные направления, а в итоге пришёл к глубокой библейской серии.

Другая посетительница, Лилия, приехала на выставку из Игарки. О событии она узнала случайно из соцсетей.

Я специально шла именно на кураторскую экскурсию, — рассказала Лилия. — У меня нет художественного образования, и Поздеев всегда казался мне сложным для восприятия автором из-за его нетрадиционной техники. Мне хотелось, чтобы кто-то помог раскрыть его мир, и это произошло. У него колоссальный временной диапазон, начиная с шестидесятых годов. Сложно представить, как в эпоху строгого советского реализма и классической живописи мастер мог писать настолько свободно.

Лилия добавила, что двумя неделями ранее была на лекции, которую вела руководитель школьного музея имени Поздеева, лично знавшая мастера.

Она вспоминала о нём с такой теплотой! Рассказывала, что Андрей Геннадьевич в душе оставался ребёнком. Мог, например, сорваться на дачу, собрать огромную охапку цветов и на весь день запереться в мастерской, чтобы писать их, пока не завяли. Когда знаешь такие детали, его картины открываются совсем иначе.

Уже на выходе из музея в голове продолжали крутиться финальные слова Лилии:

Все в Красноярске знают Поздеева. Все видели памятник на проспекте Мира, все трут ему нос «на удачу»... Но часто мы относимся к этому наследию как-то поверхностно, не пытаясь заглянуть глубже.

А ведь я тоже всю жизнь проходила мимо этого памятника. В детстве даже подпрыгивала, чтобы потереть рукоятку его бронзового зонтика, до которой едва могла дотянуться. Но о самом человеке я не знала почти ничего. Для меня он был просто забавным каменным дядюшкой с большим чемоданом на ремне.

Теперь за этим застывшим образом открылись совершенно другие грани. Я увидела человека, который скупал охапки цветов для своих натюрмортов, взбирался на стулья ради идеального ракурса в зеркале и снайперски точно улавливал душевное состояние тех, кого писал. Поздеев посвятил жизнь любимому делу и оставил нам колоссальное наследство. И попытаться по-настоящему понять своего великого земляка — пожалуй, меньшее, что мы можем сделать для памяти Андрея Геннадьевича.

Текст и фото: Вероника Нощик